Откуда пошло Дада?
Внезапно, но корни дадаизма из литературы. Давайте разберёмся подробнее. Дада своим рождением обязана двум известным авангардным писателям – драматургу Хуго Баллю, который 5 февраля 1916 года открыл в Цюрихе кабаре «Вольтер» и поэту Тристану Тцара, который как раз и придумал это нигилистическое направление, целью которого было противопоставление себя буржуазному обществу и концептуализм (стремление выразить мысль при помощи произведения, а не эстетически притягательный объект).
Собственно, дадаизм был создан в нейтральной Швейцарии в разгар Первой мировой и окончательный крах гуманизма как реакция творческой прослойки населения на ужасы войны и попытки свести переживания в абсурд и отрицание.
Во время Первой мировой именно Цюрих был наиболее творчески активной локацией в Швейцарии. Он был оазисом или, лучше сказать, плавильным котлом для творческой богемы, пацифистов, дипломатов и всякого рода авантюристов.
Также Цюрих в был традиционно пристанищем для анархистов и революционеров – Бакунина, Люксембург, Ленина и других. И даже для революционеров от науки – например, здесь защищал диссертацию и преподавал молодой Эйнштейн.
Швейцария была страной, не отягченной яркими, влиятельными художественными тенденциями. Её и в этом смысле можно назвать нейтральной. Именно поэтому на короткое время сюда перемещается модернистская и нигилистическая энергия.
В чём смысл Дада?
Дадаизм был самым авангардным, самым прорывным течением в современном искусстве конца 1910-х – начала 1920-х годов. Он привнёс очень многое и благодаря ему появились практически все современные уже нам жанры – перформанс, реди-мейд, коллажи и многое другое. А теперь давайте про особенности:
- Дадаизм – первое в истории концептуальное художественное движение;
- Дадаизм противопоставлял себя всем текущим мировым устоям, а не только художественным течениям;
- Дадаизм привнёс в культурный код такие понятия как реди-мейд (когда художник для выражения своей концепции использует уже существующие предметы массового производства, но показывает их под другим углом), коллажи (комбинированное изображение из составных частей, чаще всего совмещённых при помощи аппликации);
- В отличие от всех прошлых художественных течений, приверженцы Дада предпочитали оставлять часть своей работы на волю случая, впуская элемент хаоса в ранее выверенное полностью творчество.
Сам опыт дадаистов заставил поднять провоцирующий художников и эстетов вопрос, на который у нас нет убедительного ответа: «Что такое искусство?». Поэтому и определить «анти-искусство» невозможно.
Дада – это квинтэссенция творческой, провокативной энергии искусства, которая не заботится о конечном продукте и тем более его валоризации. Это создает впечатление, что Дада нивелирует материальное выражение этой энергии.
Может быть, Марсель Дюшан, называвший себе не artist, и не anti-artist, а anartist (трудно переводимая игра между словами «художник» и «анархист», а также неопредёленным артиклем), точнее всего прокомментировал вопрос, как атрибутировать Дада.
Дада – это, по крайней мере, то, что провоцирует нас на реакцию: это искусство? Это не-искусство? А что такое искусство?
Как дадаисты переосмысливали понятие прекрасного?
Приведём в пример Марселя Дюшана, которому не могла в голову прийти мысль, как дискредитировать Леонардо и его эталон прекрасного в искусстве. Это, скорее, мы дискредитировали Леонардо и его Мону Лизу своим восхищением, простаивая очередь в Лувр именно к ней, не замечая остальные шедевры. Не очень искренне, правда же?
Нас ведь на самом деле давно не трогает живое произведение Леонардо, оно скомпрометировано миллиардами его копий. А ведь Дюшан пририсовал усики и бородку именно репродукции. Но Дюшан нас не поучает. Дада вообще противоположно морализаторству – оно скорее делаёт остроумное замечание, которое ставит нас в тупик. И, конечно, Дада было против того, чтобы считать искусство концентратом красоты. Красота – повсюду, но надо уметь ее увидеть.
В какой степени дадаизм был реакцией на традиции академического искусства, и в чем он скорее продолжал, нежели ломал предшествующие практики?
На академические традиции ещё задолго до появления дадаизма были совершены такие нападения, которые не оставили от этих традиций камня на камне – стоит вспомнить хотя-бы импрессионистов. Но академические традиции не перестали существовать, а ещё долго служили основой художественного образования, являлись маркером вкуса элиты в XIX веке и оставались привлекательными уже для более широких классов в ХХ столетии.
Дадаизм был реакцией не на них, а как раз на реакцию реакции. То есть на последние «модернистские выкрутасы», как сказали бы в советское время. Для дадаистов модернисты сами уже стали академизмом, то есть чем-то мертвеющим, догматичным – как тот же кубизм.
Как дадаизм ставит под вопрос роль автора и авторства?
В новоевропейской культуре, особенно начиная с романтизма, автор – это Бог творчества. Концептуальную основу для такого понимания фигуры автора дал в своей последней критике Кант с его теорией гения. Романтики подхватили её и раздули до ужасающих масштабов. Дадаизм был политичным и ставил вопрос об авторстве шире, чем может показаться сперва.
Франсис Пикабиа «Какодилатный глаз» (1921 г.)
Находится в МОМА
1921 год
Франсис Пикабиа в своей работе «Какодилатный глаз» изображает глаз, а остальную часть немалой по формату работы составляют надписи, большинство из которых автографы его друзей, а сам он вместо подписи вклеил фотографию своей улыбающейся физиономии.
Вот такое как бы коллективное авторство.
В более известном примере – наставлении как следует правильно писать стихи («Манифест о любви слабой и любви горькой», 1920 г.), Тристан Тцара рекомендует перемешать в шляпе обрезки отдельных слов, вырезанных из ежедневной газеты, и вынимать их в случайном порядке: «И вот Вы поэт ‒ бесконечно оригинальный, с удивительной тонкостью восприятия – хотя не всегда доступный пониманию», – заключает Тцара.
О подписанном писсуаре многие из нас знают. Речь идет о фабрично произведенном предмете, на который Марсель Дюшан нанёс подпись, но не свою: он трансформировал название фирмы-производителя сантехники – J.L. Mott – в R. Mutt, что отсылало и к имени героя комиксов, и к сокращению от «richard» («толстосум» на французском сленге), и к слову «mutt» («дурак» в английском сленге).
Зачем же в дадаизме смещается фигура автора?
Для того, чтобы произведение могло состояться благодаря со-автору, которым теперь становится зритель, читатель, слушатель… Он перестаёт быть пассивным «воспринимателем», любующимся творением автора, потому что от его реакции теперь зависит, будет ли произведено произведение или нет. По этому пути, описанному намного позже Роланом Бартом в «Смерти автора», во многом пошла вся современная культура. Покупая «кресло Баухауза» на Алиэкспрессе, составляя дипломную работу из обрезков сетевых ресурсов или доверяя невесть откуда взявшимся новостям, мы повседневно уничтожаем ценность автора.
Но дадаисты не призывали к плагиату и фейкам. Скорее, они предсказали их. И, заметьте, как всегда в авангарде, повтор жеста бессмысленен: одно дело – ввести банальную вещь в контекст искусства, и совсем другое – повторять банальность за неизвестно кем.
Был ли дадаизм политическим движением?
Дада был всегда политичен, и при этом никогда не был политическим движением в строгом смысле этого слова. Другое дело, что непосредственное действие, или, как бы мы сейчас сказали, политический активизм проявился по-настоящему только в берлинский период – то есть между 1918-м и 1920-м.
В смысле политических симпатий он развивался от анархизма к довольно оригинально понятому большевизму, но никогда не был вполне одним или другим. Как ни странно, дадаизм выполнял балансирующую роль: если был перекос влево – он становился правее, если наоборот, то левее. Своеобразная мудрость Дада состояла в том, чтобы не придерживаться убеждений, тем более идеологических.
Дошёл ли дадаизм до России?
Да, но слишком поздно, когда шумел только Париж. Поэтому наши бабушки и дедушки могли узнать из столичной прессы только о берлинском и о парижском Дада, прочесть выдержки из манифестов. Но в русской авангардной культуре уже и так успело состояться многое, вполне соотносимое с Дада (например, многие могут вспомнить Малевича с его футуризмом).
Но в истории «русского Дада» есть ещё две важные страницы:
- Участие наших в Берлине и в Париже. В Германии ярко и загадочно себя проявил Ефим Голышев – композитор, художник, химик и еще Бог знает кто, а также художник Сергей Шаршун, который затем переехал в Париж. Они были очень деятельны и играли далеко не последнюю роль.
- Обэриуты и круг «чинарей»: Хармс, Введенский, разговоры с Друскиным и Липавским.
В общем, у нас не было дадаизма, и он был. С нашими традициями юродства, «Носа» Гоголя, нигилистов и революционеров не могло быть иначе.
Влияние дадаизма на современную культуру
Формы, приёмы, техники, выработанные дадаистами, действительно вошли в плоть и кровь современной культуры, в том числе цифровой в виде мемов, постиронии, коллажей, абсурдных видеороликов. Но это происходило опосредованно, через множество других явлений: рок-н-ролл и панк, уличную культуру мегаполисов и геймерскую субкультуру, и так далее.
Однако есть, по крайней мере, две вещи, которые разделяют современную цифровую культуру и дадаизм:
- Дадаизм создавался техникой, соразмерной художнику. Сегодня же художник, работающий с цифровым контентом, использует не кисть и не ножницы, а софт, созданный инженерами.
- Дадаисты не создавали конформную потребительскую культуру, а, напротив. Отказ от сотового телефона, банковских карточек и прочих удобств скорее приблизил бы нас к Дада.